Официальные сайты Екатеринбурга
02:14, 26 июня 2019, среда

МАУК ДО Екатеринбургская детская школа искусств № 4 «АртСозвездие» ► On-line 3D-экскурсия

Новости

Юлия Малкова: «Инклюзия – процесс долгий» Интервью с руководителем отделения «Свободное творческое развитие»

    Вот уже 20 лет в Екатеринбургской детской школе искусств № 4 «АртСозвездие» работает отделение «Свободное творческое развитие», педагоги которого занимаются с особенными учениками. Руководитель отделения Юлия Николаевна Малкова рассказала нам, с какими сложностями столкнулась школа, когда основала отделение, об особенностях программы для детей с нарушениями, творческом развитии после обучения и кадровом голоде в инклюзивных направлениях. — Юлия Николаевна, как начиналась история отделения? — Отделение появилось благодаря руководству Екатеринбургской детской школы искусств №4 «АртСозвездие». Сейчас кажется, что это было давным-давно.

Но, конечно же, 20 лет – очень маленький срок. Тогда, в 1999 году, администрация школы совершенно спокойно, без лишних вопросов приняла решение: пусть к нам приходят дети с инвалидностью. Почему бы и нет? Все вопросы с оформлением документов решали тогда параллельно с формированием отделения. Наверное, если бы мы ждали разрешения, до сих пор бы все согласовывали… Но решение было принято сразу, и в феврале, даже не дожидаясь начала учебного года, отделение начало работать. Первые семьи, первых детишек нам подобрало Министерство социальной политики.

И к нам пришли достаточно встревоженные родители. Мы стали рассказывать о программе, по которой будем заниматься с их детьми, и время от времени кто-то из родителей спрашивал: «А вы понимаете, что у нас дети – с инвалидностью?» Мы отвечали: «Да, конечно, понимаем». Разговор шел дальше – и родители говорили: «Они у нас умственно отсталые. Они в школу не ходят». Мы им парировали, что дети будут играть на музыкальных инструментах, а родители просто не верили. Это было то время, когда у родителей на руках были справки со словом «необучаемый». И в справках значилась рекомендация: «Привитие навыков самообслуживания». Сегодня такую справку можно найти разве что в каком-либо музее: никто ее больше не выдаст. А тогда у всех более-менее тяжелых детей такие были. Такие дети не обучались в школах, у них не было специализированных садиков, а под словами «привитие навыков самообслуживания» подразумевалось, что ребенок должен научиться самостоятельно есть, проситься в туалет и пользоваться им, одеваться. Все дети, которые к нам пришли, научились этому 10 лет назад. Но оставались при этом вне социума. И когда наше отделение начало работать, мы увидели, насколько социум не готов. Некоторые родители, бабушки, которые водили обычных детей в нашу школу искусств, были в шоке, они возмущались, приходили ко мне, жаловались директору…

Меня, к примеру, пытались «усовестить», говорили: «Вы же женщина! Как такие дети могут находиться в храме искусства?! Вы что, не понимаете?» Они считали, что в школе искусств, где красиво, где звучит музыка, не должно быть детей с нарушениями – они ведь некрасивые, своеобразно себя ведут, кричат, бегают, у некоторых возникают интереснейшие идеи – например, включать и выключать свет в коридорах, открывать и закрывать двери…

— Как вы преодолевали такие возмущения?

— Мы ведь не единственные, кто такое пережил. На самом деле во всех странах мира было точно так же. Мы просто шли тем же путем, через бури и «бурьки» – другого просто нет. Помню, как в один из первых школьных праздников – в Масленицу – мы устроили во дворе большое мероприятие. Был накрыт стол с блинами и пирогами, и после игр все дети – и ребята без ОВЗ, и ребята с ОВЗ – прибежали к этому столу и расселись. У меня тогда была ученица Марина Кадцына. У нее тетрапарез: руки и ноги не работают; Мариша тогда рисовала, взяв кисть в рот. И так как сама она не ходила, я ее держала сзади, и вот так вдвоем мы шли. Мы опоздали, пришли последние, и я увидела, что все места заняты, лишнего стула нет. Стала соображать, как бы приставить еще один стул: то ли куда-то Марину прислонить, то ли еще что-то придумать… И увидела ужас в глазах нормальных детей: они перестали жевать, застыли. Никто не встал и не уступил Марине место. В их в глазах был вопрос: как надо правильно поступить? Это не значит, что они плохие – они просто не знали, что делать. А когда ты не знаешь, то поступаешь глупо. И иногда это выглядит крайне некрасиво, нелепо, а иногда и грубо. Но в данном случае ситуация разрешилась очень забавно: к нам подскочил мальчик с синдромом Дауна с нашего отделения и стал показывать: «Вот стул, давай Маринку сюда!» Я сказала ему «спасибо», мы посадили Маринку за стол, и общество… выдохнуло, продолжило есть блины и наслаждаться праздником.

На самом деле, на то время все бури и «бурьки» были именно потому, что люди не были информированы, не были готовы. Но ведь мы всегда к чему-то не готовы. Возьмите зиму на Урале – мы никогда не готовы к тому, что «неожиданно» выпадает снег. Массовых протестующих шествий не было – скорее отдельные «возникания»: например, обычно ребенка приводит в школу мама, а тут привела бабушка, увидела, возмутилась. Пришла к директору или завучу и говорит: «А вы в курсе, что в вашей школе…?» И те спокойно выслушивали и отвечали: «Да, привыкайте. Они тоже дети». Буря не находила поддержки.

— В чем особенность программы обучения на вашем отделении?

— У нас есть сертифицированные программы, которые учитывают особенности наших детей. Бывает так, что ребенок ходит год, второй, и только на третий появляется навык работать с каким-то материалом – например, с акварельными красками. Потому что акварельные краски – это много воды, и ребенок водичку выливает (или даже выпивает), кисточку жует, краски размазывает. Так может продолжаться долго. Но мы к этому готовы. Мы не оставляем на второй год, не говорим нанять репетитора. Наша задача – помочь детям.

Все эти 20 лет наш основной контингент – дети с нарушениями интеллекта. Причем не с легкой степенью. Правда, мы набирали детей с нарушениями слуха и зрения, они уже выпустились. Но самый большой опыт работы у нас именно с достаточно тяжелыми детками. Конечно, они у нас очень разные. Из 40 человек, которые учатся на отделении, 20 ходят в памперсах. А кто-то не только в туалет сам ходит, но и самостоятельно добирается до школы. В новом поколении детей очень много смешанных проблем, которые представляют еще большую сложность.

К этому добавляется социальный аспект. Я ничего не имею против идеи под названием «инклюзия», но вижу, что мы как общество еще не очень подготовлены к ней. Инклюзия – процесс долгий. Так, сегодня общеобразовательная школа вынуждена быть готовой принять ребенка с нарушениями – он имеет право учиться наравне со всеми. Но готовы ли педагоги общеобразовательной школы заниматься с особенным ребенком? Нет. Готовы ли родители нормальных детей? Нет. На психику особенного ребенка все это влияет, и помимо его собственных нарушений появляются и закрепляются психо-истерические формы поведения.

— Есть ли в вашем понимании некий идеальный вариант – как создать для особенного ребенка подходящие ему условия обучения?

 — Когда я получала образование в России, Германии, Швеции (обучалась дефектологии, лечебной педагогике, психиатрии, эвритмии), я видела, к чему пришли страны, в которых инклюзивное направление развивается вот уже больше ста лет. У них все продумано и сделано до мелочей. Инклюзивный класс – это класс, в котором учатся дети и с нарушениями, и без. Класс большой, около 30 человек, и на него работает три классных учителя: первый ведет «норму»; второй забирает детей, которые вольются в «норму» чуть позже (потому что есть случаи педагогической запущенности, отстающие, часто болеющие дети); третий забирает детей с нарушениями. Но это не три класса, а один класс, один список детей – при этом три классные комнаты, три программы, три учителя для разных категорий детей, чтобы каждый учился и продвигался в познании. И это касается главных предметов – родной язык, математика. А все остальные уроки дети и учителя вместе: на физкультуре, музыке, хоре, в театре, на прогулках, праздниках, в походах, в мастерских (труд, ремесло, кулинария) и просто по жизни…. А если с кем-то из детей сегодня что-то не так, то он может спокойно отдохнуть, поспать и поиграть в отдельной, специальной комнате – там все предусмотрено. И ему помогут социальные работники, волонтеры. Вот и получается, что с одним, например, 3 «А» классом работает 4-6 человек. И именно работает, получает зарплату, по расписанию приходит и уходит. Это забота города о том, чтобы инклюзия состоялась. Я сейчас говорю про Стокгольм.

Но если бы особенные дети сидели с остальными на других уроках, они бы мало что понимали и заскучали бы уже через три минуты. Поэтому у них есть свой учитель и своя программа. А у нас один учитель должен придумать и провести урок для всех. Мне часто задают вопрос на курсах повышения квалификации: «А как мне быть? Они все у меня в одном классе. Кому мне уделять внимание?». Такие вопросы постоянно возникают у педагогов, у родителей – конфликтных ситуаций достаточно. Но как раз благодаря таким конфликтам мы видим реальные недоработки. Потому что одно дело – придумать, другое – реализовать, и третье – увидеть, как все работает в жизни.

У нас в стране этот процесс идет не первый год, и Екатеринбург к этому подключился давно. Интерес уже явный, осмысленный: школы искусств, клубные объединения работают с инвалидами, и постепенно этот процесс будет выходить на разные уровни: терапевтический, педагогический, творческий. На самом деле среди ребят с инвалидностью немало талантливых, неординарных.

— Как вы работаете с талантливыми ребятами? Помогаете им в творческой реализации?

— Совсем недавно у нас была выставка в Музее наивного искусства, посвященная юбилею отделения. Тему выставки мы сочинили практически случайно: рисовали с детьми по программе, и в какой-то момент, рассматривая работы, мы с педагогами стали говорить: «Посмотри! Прямо Моне!» Нарисовал у нас ребенок Пушкина – так классно, наивно-наивно, ярко, так хорошо! И мы решили найти схожие элементы в работах детей и великих художников. Так и назвали выставку –«По следам великих мастеров». Мы не говорили детям срисовывать что-то, а подбирали под работы учеников похожие картины. Выставка получилась небольшая: не так просто найти «вторую половинку». Но иногда получалось очень точно. Нашли, например, у Ван Гога «Подсолнухи» – и изумились: такое чувство, что ребенок сидел и с Ван Гога срисовывал. Даже одна «Девочка с персиками» у нас обнаружилась.

Мы стараемся придумывать программу так, чтобы развивать наших ребят в разных направлениях. Если обычные учащиеся школы искусств специализируются на музыке или живописи, декоративно-прикладном искусстве или хореографии, то здесь у нас полный набор. Это абсолютно оправданно, потому что ребята очень разные: кто-то до сих пор ест мокрую бумагу для акварели, и приходится ее изо рта доставать, а у кого-то в той же самой группе какие-то подвижки в художественном плане; и наоборот, тот, который бумагу жует, в музыкальном плане очень точен. Поэтому у нас есть и музыка, и живопись, и ручной труд, и шитье, и вышивание, и театральные практики, и работа с куклами, и различные актерские техники. Много ищем, экспериментируем. Хочется и родителям показать, что мы с ребятами чему-то научились: делаем домашние концертики, хвастаемся, какие мы классные…

В этом процессе никто никогда не бывает первым, слава нам чужда – это каждодневный труд. Если обычному ребенку педагоги могут сказать: «Давай, нарабатывай!», то здесь все по-другому. Конечно, навыки тоже закрепляются. Но развитие, взросление идет иначе. Наша программа, написанная для инклюзивного пространства, создавалась с учетом иностранного опыта, знаний, которые мы почерпнули, обучаясь у нас и за границей. Но многие наши ребята не осваивают ее даже за те пять лет, которые она предполагает. И в самой программе написано, что дети с нарушениями осваивают ее так, как могут. У нас нет академических выпускных зачетных форм, мы никогда не говорим: «Подтяните вашу успеваемость».

— Есть ли у ребят возможность как-то реализовывать себя после обучения?

— К сожалению, пока в городе нет большого выбора хорошо подготовленных, оборудованных, продуманных мест, где трудятся – именно трудятся, а не развлекаются – молодые люди с нарушениями и особенностями развития. Учиться без конца – это процесс «вечного счастья». Но ничего вечного, даже счастья, не бывает. Взрослый человек (и нарушения тут совсем не помеха!) должен за что-то нести ответственность. И для наших ребят это очень важно. Иначе они постоянно остаются «лялями в одеяле», ждут «милостей от природы» и быстро привыкают не делать шагов в своем развитии.

Мы вот говорим, что домашние, диванные собаки глупенькие, их на руках носят – а дворняжка умненькая, ее жизнь научила и как дорогу переходить, и как выпросить вкусненькое… И если наши дети после обучения снова оказываются дома, у телевизора, снова мама принесла покушать и сказала, когда пойти гулять, ребенок перестает ощущать, голоден он или нет, хочет возвращаться с прогулки или нет, потому что все за него знает мама. Нет никакой ответственности за свою жизнь.

Мы думали о создании художественно-творческих мастерских, но это катастрофически дорого. Они должны быть оборудованы, оплачиваемы, а контингент, с которым мы работаем, не очень платежеспособен: инвалидность требует больших затрат на лечение и содержание. Кроме того, у нас достаточно большой процент родителей-одиночек – и мам, и пап. В основном, это малообеспеченные семьи – тот «средний класс», который может позволить себе не очень много. И построить мастерскую на свои деньги они не смогут.

В Екатеринбурге это особенно важная проблема: сюда начинает стекаться вся область, потому что в небольших городах для ребенка с нарушениями очень мало возможностей. Семья затягивает поясок потуже и ради ребенка переезжает в город. А дети очень быстро растут, и нужно думать, что им предложить. И это не должно быть что-то одно, потому что город у нас огромный, стоит в пробках, метро не соединяет все необходимые точки. Не у всех есть машины и возможность ездить далеко с ребенком. Хотелось бы, чтобы занятия были в каждом районе и до них было удобно добираться. Но сейчас все ограничивается только разговорами. Практика же показывает, что детей с более легкими нарушениями, социально адаптированных берут везде: они на сценах, в проектах, в спорте. А ребят с более тяжелыми заболеваниями нигде нет.

Но времена меняются, и мы понимаем, что легче не становится: у детей сейчас преимущественно более сложные формы нарушений. И это вызов всем нам. Родители делали и делают что могут и как могут. Но их тоже нужно учить – как идти в школу, какие у них возможности и права. Они начинают говорить: «Вы не имеете права не взять моего ребенка!» А ребенок общую программу не тянет, и помочь там некому. А зачем ему сидеть просто так и ждать, что он не усвоит программу и останется на второй год? Программы сегодня ой какие – учитель нормальной школы говорит, что на одну тему у него один-два урока. Он не может сидеть с особенным ребенком год на одной теме и ждать, пока он все усвоит. Не лучше ли пойти в специализированную школу с разработанной программой, где поменьше детей, где педагоги знают правильный подход? Родители бьются за права, а за их спиной дети ждут, когда им помогут.

Наш опыт – это дети с нарушением интеллекта. Когда мы начинали работать, в городе Екатеринбурге было по одной специализированной школе для детей с нарушениями слуха, зрения, опорно-двигательного аппарата, речи и т.д. И было 10 школ для детей с нарушением интеллекта. В процентном соотношении эта категория довольно большая. Сейчас произошли большие изменения в названиях, номерах школ, в программах. Но, по сути, мало что изменилось в реальной жизни. Эта категория – категория детей с нарушением ментальной сферы и восприятия – остается действительно очень большой.

— Вы говорили о том, что за границей в инклюзивных классах работает по несколько педагогов. Возможно ли это в российских реалиях?

— Мы сегодня нуждаемся в специалистах, найти людей очень непросто. Я работаю в институте, у меня очень хорошие ребята, но они не приходят работать в школу, потому что школа не может прокормить молодых специалистов. У них семья, им нужно снимать квартиру, а государственная зарплата не соответствует требованиям молодых педагогов. Люди, которые подошли бы на эту работу, есть, я их вижу – и среди мальчишек в том числе. На Западе, где я училась, в этой профессии сплошь мужчины. Реабилитация – вообще мужская профессия. А у нас женщины, женщины, женщины – подняли, понесли… Это неправильно. И происходит это не потому, что у нас мужчины такие плохие – просто нет зарплат на уровне. Мужчины работаю там, где они могут заработать и содержать семью.

Найти музыканта – концертмейстера для нашего отделения – тоже проблема. Нужны музыканты, профессионально интересующиеся качеством звука, его терапевтическим эффектом. Просто играть ноты, аккомпанировать на нашем отделении недостаточно. Дети нуждаются в другом – в терапевтических условиях учебы, развития… Музыкальная терапия – очень мощный инструмент помощи. Но таких специалистов нет. Потому что сначала они должны выучится этому искусству – искусству быть терапевтом, приносить ребенку, взрослому помощь…

— Что бы вы пожелали отделению «Свободное творческое развитие» в год его 20-летия?

— Хочется пожелать, чтобы на отделение творческого развития вернулся терапевтический аспект, чтобы в Екатеринбургской детской школе искусств №4 развивались различные виды арт-терапии – музыка, живопись, работа с глиной, шерстью и т.д., чтобы для подростков, молодежи и взрослых появились художественно-творческие мастерские.

Сегодня мы так заняты творчеством, погрузились в выставки, фестивали, конкурсы… Это мы тоже можем, это тоже наша работа – почему бы не показать, как интересно, красиво творят наши дети? Но мы могли бы работать с тяжелыми детьми именно терапевтически. И нам хотелось бы, чтобы присутствовала как творческая реализация ребят, так терапевтическое направление. Все-таки наша цель – терапия. А выставка или песня, спектакль или ансамбль – это только средства ее достижения. Сегодня стоит большой вопрос о помощи именно родителям. Потому что сейчас это молодые, активные, спрашивающие мамы и папы, и хотелось бы создать творческо-образовательное направление и для них.

Именно на 20-летие у нас произошли большие перемены – новые педагоги, новые идеи для развития… Каким образом будет развиваться отделение еще 20 лет – на этот вопрос мы ответим на 40-летии. И хорошо, что у нас возникает вопрос, как жить дальше. Потому что, если подобные вопросы не приходят на ум, начинаешь жить по шаблону. А мы так жить совсем не хотим. Не интересно! Поэтому я всех ребят, родителей, педагогов нашего отделения – и сегодняшних, и особенно тех, с кем мы начинали эту работу (Дарью Игоревну Степанову, Оксану Евгеньевну Чигинцеву, Татьяну Валерьевну Ефремову, Ирину Викторовну Струкову, Наталью Семёнову Гладыреву), поздравляю с 20-летием. И жду всех на юбилейном концерте 5 марта.

 

Источник: http://культура.екатеринбург.рф/Iskusstvoterapiya/624/i256635/

© Культура Екатеринбурга - афиша, новости, репортажи


02.03.19 просмотров: 130